Похожие советы
  • Почему понтий пилат не желая смерти иешуа подписывает смертный приговор

    Роман Булгакова – произведение о нравственной ответственности человека за свои поступки. Богатый жизненный опыт Понтия Пилата помогает ему понять Иешуа как человека. У римского прокуратора нет желания губить жизнь бродячего философа, он пытается склонить Иешуа к компромиссу, а когда это не удаётся, хочет уговорить первосвященника Каифу помиловать Га-Ноцри по случаю наступления праздника Пасхи.
    Наблюдая за авторскими ремарками к репликам Понтия Пилата, обнаруживаем в нём и человеческое соучастие к Иешуа, и жалость, и сострадание. И вместе с тем страх. Именно он, рождённый зависимостью от государства, необходимостью следовать его интересам, а не истине, и определяет выбор Понтия Пилата. И не только это. В условиях любого тоталитарного режима, будь то рабовладельческий Рим или сталинская диктатура, даже самый сильный человек может выжить, преуспеть, лишь руководствуясь ближайшей государственной пользой, а не своими нравственными ориентирами.
    Понтий Пилат для Булгакова - не просто трус, фарисей, отступник. Его образ драматичен: он и обвинитель, и жертва. Отступившись от Иешуа, он губит и себя, свою душу. Вот почему загнанный в угол необходимостью предать смерти бродячего философа, он про себя произносит: «Погиб!», а затем: «Погибли».
    Почему Понтий Пилат произносит «Погибли»?
    Да потому, что он гибнет вместе с Иешуа, гибнет как свободная личность. Ведь было в его власти – спасти бродячего философа Иешуа Га-Ноцри. Пилат страдает оттого, что чувствует: он поступает не так, как велит ему собственная душа, или совесть, а поступает, как велит ему владеющий всем его существом страх.
    Булгаковский Пилат не только не слагает с себя вины, он сам судит себя, даже более жестоко и сурово, чем судил его тот, кого он предал.
    Ситуация осложняется ещё и тем, что, действуя от имени Тиверия, олицетворяющего собой государство, Понтий Пилат испытывает к императору чувство брезгливости, отвращения, Не случайно в роковую для него минуту, когда он вынужден одобрить смертный приговор Иешуа, в сознании прокуратора возникает отвратительный облик Тиверия:
    «На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой».
    Мы видим постыдное малодушие умного и почти всесильного правителя: из-за боязни доноса, боязни погубить карьеру Пилат идёт против своих убеждений, против голоса человечности, против совести. Нет и не может быть морального выкупа за предательство. А в предательстве, как это всегда бывает, лежит трусость.
    «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков»,- слышит во сне Понтий Пилат слова Иешуа. «Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок»,- неожиданно вмешивается внутренний голос Пилата и самого автора.
    «Трусость» – крайнее выражение внутренней подчинённости, «несвободы духа», главная причина социальных подлостей на земле. И наказан за неё Пилат страшными муками, муками совести. «12 тысяч лун за одну луну когда-то, много бессонных ночей терзается Пилат из-за того, что «он чего-то не договорил тогда, давно, 14 числа весеннего месяца нисана», что он не пошёл « на всё, чтобы спасти от казни решительно ни в чём не виноватого безумного мечтателя и врача.»

    Показать похожие

  • 22 Октября 2012, 20:56
    Татьяна : Понтий Пилат элементарно струсил, и в этом один из смыслов романа.
    "...в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
    Оставалось это продиктовать секретарю.

    -- Все о нем? --спросил Пилат у секретаря.
    -- Нет, к сожалению, --неожиданно ответил секретарь и подал Пилату
    другой кусок пергамента.
    -- Что еще там? --спросил Пилат и нахмурился.
    Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

    И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: "Закон об оскорблении величества..."

    -- Итак, --говорил он, --отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?

    -- В числе прочего я говорил, --рассказывал арестант, --что всякая
    власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
    -- Далее!
    -- Далее ничего не было, --сказал арестант, --тут вбежали люди, стали
    меня вязать и повели в тюрьму.
    Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.
    -- На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! --сорванный и больной голос Пилата разросся.

    И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом."
    То, что говорил Иешуа в доме Иуды, являлось, говоря словами р